Еремито

Еремито оказался не настоящим монастырем. То есть он никогда им не был. И хотя его стены из серого, неотесанного известняка ловко прикидываются, будто их сложили средневековые монахи, он не что иное, как новодел. Отель-ретрит для искушенных соло-путешественников, которые хотят с комфортом отключиться от внешнего мира. Я узнала это, уже подъезжая к Еремито, от водителя Массимо и ужасно развеселилась. Ведь я уверена, что муж подарил мне эту поездку, чтобы до конца жизни рассказывать, как он отправил жену в монастырь. Теперь он не сможет шутить эту шутку.

Почему мы думали, что Еремито — бывший монастырь? Потому что он так выглядит и нигде не утверждает обратного (и в одной из брошюр он зовется ‘contemporary monastery’). Еремито стоит в уединении на высоком холме среди дремучих лесов Умбрии, на том самом месте, где еще тринадцать лет назад лежали руины фермерского дома XIV века. Эти останки использовались при строительстве нового трёхуровневого здания с рыжей черепичной крышей. Попасть в него можно через узкий темный коридор с шершавыми, словно пещерными, стенами. В полумраке гостиной, увешанной коваными канделябрами и коронованной полукруглым камином, гостей встречает Марчелло Мурзили — владелец и идеолог этого места. Он улыбается и проводит экскурсию: за дубовыми двустворчатыми дверями находится трапезная с длинными грубыми столами и каменными скамьями, рядом кухня, где готовят только вегетарианские блюда из локальных продуктов; низкие арочные проемы уводят в купальню с горячей джакузи и комнату для медитации; вниз по ступенькам — просторный светлый зал для йоги с видом на зеленую долину; на втором этаже — двенадцать одноместных келий для гостей и вход в крошечную квадратную часовню, заваленную книгами: буддистскими трактатами, христианскими писаниями, изречениями исламских пророков и мудростями индуистских гуру.

Марчелло ведет меня в келью под именем Святого Бруно и оставляет там одну. Я понятия не имею, кто такой Святой Бруно, но меня ждет записка с наставлениями от него:

Я смотрю на маленькое окно в крестообразной раме с распахнутыми ставнями. Из него льются нежный солнечный свет, сладкий прохладный воздух, голоса лесных птиц. В подоконнике прямо из камня вырублены стол и скамья — сидеть на ней неудобно и холодно, но это так красиво, что я все равно буду сидеть. Здесь нет ничего лишнего, но ничего лишнего здесь и не нужно. Ведь я приехала, чтобы побыть сама с собой и сконцентрироваться на письме. Меня клонит в сон, и, хотя я не умею спать днем, я выпадаю из жизни на несколько часов.

Я проснулась и, сверившись с расписанием Еремито, составила себе план на все следующие дни:

Вечером перед ужином я познакомилась с другими гостями Еремито. Пара из Милана: набожного вида девушка с вытянутым лицом и тяжелыми опущенными веками (будто она сейчас расплачется), и сутулый, густо заросший черными волосами мужчина. Три женщины из Вероны, такие хиппи-бохо-мы-в-душе-молодые подружки. Наш официант Харшад из Индии объяснил правила тихого ужина: в трапезной разговаривать нельзя, нужно сконцентрироваться на еде, ее вкусе, текстуре, аромате — в знак уважения к продуктам и для осознанного насыщения. Мне понравилась эта практика, она правда работает: вкус еды действительно по-другому раскрывается, когда ты от него не отвлекаешься, а еще ты не переедаешь.

После ужина мы перешли в гостиную. Ее освещали только свечи и подпрыгивающее пламя в камине. По периметру стояли кресла, диваны, лежанки, посередине — напольные подушки, в углу — кованая кровать. Харшад принес яблочный чай с корицей. Я порылась в библиотеке и взяла единственную книгу на русском — «Голем» Майнринка. Бохо-подружки сидели у огня: перешептывались и хихикали. На голом плече у одной из них танцевала девушка со змеями: татуировка менялась при каждом движении владелицы.

Ночью меня что-то постоянно вырывало из глубокого сна, я подумала, что это из-за домашнего вина, которое я попробовала за ужином, и больше его не пила.

Главная концепция Еремито — тишина. Физическая и информационная. Здесь нет вай-фая, и почти не ловит мобильная связь. В общих зонах запрещены телефоны. Нет телевизоров и экранов. Не играет музыка. Вблизи никто не живет, нет проездных дорог, ближайшая деревня находится в трех километрах за лесным перевалом. Марчелло рассказал, что ему пришлось выкупить всю долину, чтобы никто не нарушал покой этого места.

Здесь я подумала, что тишина — это не отсутствие звуков, мы же не в вакууме. Тишина звучит по-разному, смотря откуда ты ее слушаешь. В Еремито тишина — это звук ветра, споткнувшегося о каменные стены, это жужжащие болиды мух, переливы птиц, шепот дубовых листьев, приглушенное шуршание реки внизу долины, стук кухонного ножа о деревянную доску.

Из-за меня Марчелло вел йогу на английском, хотя я была бы не против, если бы он говорил по-итальянски. Мне очень нравится, как звучит этот язык, нравится вылавливать в речи знакомые слова, догадываться о значении незнакомых. Мысль, которую Марчелло предложил обдумать во время практики:

После завтрака я пошла вниз, в долину. Лес тут тусклый, серовато-бежевый. Деревья приглушенного оттенка, жухлые листья под ногами, дымчатая трава. Земля сырая и рыхлая, ботинки в нее проваливаются, легко разбивая комья. Пахнет осенними лужами, а не серединой марта.

За обедом мы сидели за общим столом. Подружки трещали без остановки. Волосатый мужчина (он представился Михаэлло) скалился на них и как-то странно клацал зубами.

— Так это типично для итальянцев — говорить во время обеда о еде, — обратился он ко мне на английском. Я улыбнулась.

— Почему вы решили сюда приехать? — спросила я Михаэлло.

— Да вот она меня таскает по монастырям разным, — он кивнул на жену.

— Так это же не монастырь.

— Да, но здесь похожая атмосфера, и здесь Марчелло, она хотела с ним познакомиться.

Девушка нас слушала, но в разговор не вступала. Я тоже не стала к ней обращаться. Я видела, как она постоянно ходит в часовню, может, она какой-нибудь обет молчания держит.

— О, теперь о вине говорят! Ну конечно, о чем же еще, — пояснил мне Михаэлло.

Пишется здесь, конечно, прекрасно. У моих мыслей и ощущений давно не было столько пространства, столько раздолья. После обеда и до ужина я не выхожу из своей комнаты — работаю. У меня нет уверенности, что то, что я пишу здесь, — это что-то хорошее, стоящее. Но меня просто опьяняет сам факт, что можно ничем больше не заниматься и ни на что не отвлекаться!

Я спускалась по темной лестнице, из каменных ниш на меня смотрели образы Марии и Иисуса. Она появилась неоткуда, так неожиданно, что я вскрикнула. Подружка из Вероны в черном платье и с взъерошенными волосами сверкала на меня глазами и смеялась.

— Это всего лишь я! — она положила мне на плечо руку, продолжая хохотать. Я сделала улыбку в ответ.

…сказала она уже спокойно и пошла в столовую.

Весь ужин от ее слов мне было не по себе. Может, конечно, она просто плохо говорит по-английски и хотела сказать что-то другое. Но уже в гостиной, после чая, когда они снова сидели в кругу у огня, уже другая подружка, та, что с татуировкой, посмотрела в мою сторону и медленно спросила:

Я опешила, конечно, но сделала вид, что читаю книгу и что не поняла, что она ко мне обращается. Потом ушла к себе. Всю ночь мне слышалось, что кто-то поет. Очень тихо, но хором. Может, мне это снилось.

Так Марчелло закончил очередную утреннюю практику. Я не стала его спрашивать про пение, но спросила, как он догадался тогда, шестнадцать лет назад, что людям потребуется отель для диджитал-детокса, ведь тренд был совсем другой. Он ответил, что просто хотел сделать такое место для себя и подумал: если ему оно нужно, то и еще кому-нибудь будет нужно. Вот такой вот просветленный бизнес-план.

На третий день в Еремито у меня как будто обострились слух и зрение. Мы обедали в саду под перголой с новыми гостями — экспериментирующим предпринимателем Томасом из Бельгии и рефлексирующим резчиком по дереву Алистером из Англии, — и я увидела под лавкой, метрах в трех, маленькую серую змейку. Она была еле различима в тени на сером гравии. Но я увидела, как она струится и приподнимает похожую на семечко от сливы голову.

Харшад начал палкой отбрасывать ее глубже в лес. Я попросила:

— Оставьте ее, она выглядит такой маленькой и безобидной.

— Со змеями никогда не можешь быть уверенным, — ответил Харшад.

— Кстати, а какие тут еще животные водятся помимо змей?

— Белки, зайцы, олени, кабаны, волки, — перечислил Харшад. — Сегодня утром видел волчий след совсем рядом, на тропе.

Я сделала шокированное лицо. Он засмеялся и сказал, что днем они тут не ходят и чтобы я не волновалась.

Забавно, конечно, как знание довольно серьезно управляет нами и ограничивает, а незнание дает свободу. Когда я не знала, что в местном лесу водятся волки, змеи и кабаны, я гуляла там спокойно, как в парке, с любопытством сворачивала с тропы, исследовала пещеры, без оглядки погружалась в свои мысли, выключалась из реальности. Новое знание о диких животных не напугало меня, но я заметила, что стала гулять с осторожностью, прислушиваясь сильнее ко всем звукам, вглядываясь в густоту леса, реже сворачивая с тропы, все время начеку, все время в небольшом напряжении. Оба эти поведения были не то чтобы намеренными. Я же понимаю, что животные слышат меня и боятся и вряд ли представляют для меня опасность. Но инстинкты, спровоцированные знанием, срабатывали быстрее, чем логика.

Звери теперь призраками преследовали меня в лесу — я их слышала, но не видела. Хрипение, ворчание, шорохи, потрескивания. А еще: взрытая земля, раскусанные желуди, поломанные ветки, какашки разных форм и размеров. Мне показалось, что лес тоже изменился: стал гуще, таинственнее, шумнее. Или это знание изменило меня в лесу? Как бы то ни было, ночью я слышала, как воют волки. Сквозь сон мне казалось, что они воют буквально за дверью или под окном.

На пятый день в Еремито я вспомнила, что совсем не читаю новостей и понятия не имею, что происходит в мире. Возможно, началась какая-нибудь новая война, крипта обвалилась, в России отключили вообще все мессенджеры, может, ящур уже убил всех коров в Евразии, а на Кипре опустели водохранилища.

Я не знаю этого, и это никак не влияет на мое настроение и не управляет мной. Может быть, еще поэтому я с легкостью пишу тысячи знаков в день, потому что глобальные процессы не ставят под сомнение смысл моей деятельности? Обычно, когда я вникаю в подробности очередной катастрофы, мне как-то неловко и бессмысленно садиться за художественный текст.

Это, конечно, не значит, что теперь я собираюсь перестать читать новости и отгородиться от происходящего в мире. Но я точно хочу найти способ, чтобы повестка меньше управляла моим настроением и намерениями.

Так наставлял Марчелло во время утренней практики. Он, конечно, понимает, о чем говорит. Кажется, он успел прожить уже несколько разных жизней. Вырос в бедной итальянской семье, где было шестеро детей. Работал официантом в Лондоне. Уехал на заработки в Латинскую Америку. Основал бренд одежды в Италии и прославился. Два года ходил под парусом по миру. Построил люксовый эко-отель в Мексике на берегу океана. Вернулся в Италию, придумал и построил Еремито. На вид ему лет семьдесят, но он только что вернулся с карнавала в Бразилии со своей пятой женой, так что я не сомневаюсь, что у скоро он удивит мир новым проектом. Я смотрю на Марчелло, и мне тоже хочется действовать.

В Еремито у меня ни разу не возникло ощущения потерянного или зря потраченного времени. Как будто каждую минуту проводишь здесь со смыслом, не напрасно. Я чувствую себя хорошо отдохнувшей, несмотря на то что я все-таки работаю пять-шесть часов в день. Тишина, отсутствие интернета, забот и домашних обязанностей, возможность не вести сложные коммуникации, никого не контейнировать и не воспитывать, вкусная еда, богатая клетчаткой, чтение книг, прогулки в лесу, йога и девятичасовой сон. Мишленовский рецепт, который дома не повторить.

Конечно, чтобы писать, придумывать, создавать и заниматься любой другой интеллектуальной деятельностью, которая требует времени, фокуса и концентрации, не нужно ехать в Еремито, в настоящий монастырь или в другое особенное место. Но точно нужно освободить пространство вокруг и внутри себя. Включить тишину (то есть отключиться от внешней информации). Я имею в виду не только соцсети, мессенджеры и ньюзфиды, хотя их в первую очередь. Бесконечный список обязанностей, сопровождающий каждую мою роль (жены, матери, дочери, сестры, подруги, домохозяйки, волонтерки, в конце концов женщины, которая заботится о своем здоровье), уводит мое внимание в сторону. Это постоянно новые вводные, мощные потоки информации, на обработку которых уходит огромный ресурс. Нужны дни или хотя бы часы, когда можно освободиться от этих ролей и сконцентрироваться только на тексте. Это довольно очевидная мысль, но как же она сложна в реализации.

Как показала эта неделя в изоляции, у меня нет СДВГ, проблем с концентрацией, творческого кризиса, а моя тревожность отключается вместе с интернетом и связью с внешним миром. Получается, что проблема не совсем во мне, а в том, как на меня влияет современная мультизадачная, сверхскоростная, наполненная нескончаемым информационным шумом среда. Если подумать, она ведь действительно очень агрессивная, и не каждый может в ней нормально функционировать. К счастью, это та часть жизни, которую мы можем, если не контролировать, то хотя бы регулировать.